Список форумов Маревский район Новгородской области Маревский район Новгородской области
Независимый форум
 
  
 FAQFAQ   ПоискПоиск   ПользователиПользователи   ГруппыГруппы   РегистрацияРегистрация 
 ПрофильПрофиль   Войти и проверить личные сообщенияВойти и проверить личные сообщения   ВходВход 

Упоминания о Молвотицах в дневнике Даниила Фибиха за 1943 г.

 
Начать новую тему   Ответить на тему    Список форумов Маревский район Новгородской области -> ИСТОРИЯ МАРЁВСКОГО РАЙОНА
Предыдущая тема :: Следующая тема  
Автор Сообщение
Сергей Вершинин
Новичок


Зарегистрирован: 04.03.2016
Сообщения: 25
Откуда: Москва

СообщениеДобавлено: Пт Мар 17, 2017 3:58 pm    Заголовок сообщения: Упоминания о Молвотицах в дневнике Даниила Фибиха за 1943 г. Ответить с цитатой

Ниже приводятся отрывки из военного дневника Даниила Владимировича Фибиха, военного корреспондента газеты "На разгром врага" Северо-Западного фронта, в которых упоминаются Молвотицы и другие населенные пункты района.

Здесь можно подробнее узнать об авторе - https://docs.google.com/document/d/1sPnna6QSiaOVeeQbjo75_cefw3R-pwid19t5vUeFOrQ/edit

Полностью текст дневника - http://prozhito.org/notes?diaries=%5B67%5D

Записи за январь 1943 и далее рассказывают об освобождении Демянска и ликвидации Демянского котла.
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Сергей Вершинин
Новичок


Зарегистрирован: 04.03.2016
Сообщения: 25
Откуда: Москва

СообщениеДобавлено: Пт Мар 17, 2017 4:10 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

13 февраля 1943

Десять дней был в командировке. Вместо летчиков по приказу начальства попал в только что пришедшую к нам 348 дивизию. Дивизия была в боях подо Ржевом. Формировалась в Чкаловской области. Общее впечатление — серость. Рокотянский, которого послали со мной, хорошо сказал:
— Мужики воюют.

Под деревней Урдом положили чуть ли не 80% личного состава. Сейчас на 80% дивизия состоит из киргизов, казахов, узбеков. Беда с ними. По-русски не знают, воевать не умеют. Их здесь называют «курсаки». (Курсак — живот по-киргизски). Рассказывают, что во время боя проголодавшийся киргиз хватается за живот и кричит:
— Курсак совсем пропал!

В 74-м полку, где мы были, за несколько дней стоявшие на посту курсаки подстрелили двух своих командиров.
В 72-м полку немцы ночью сделали налет и увели пятерых (!) бойцов. Говорят, это были националы.

В том же 74-м расстреляны за членовредительство трое курсаков.
Ночью, когда мы были в 1-м батальоне, случилась тревога. В блиндаж вошел начштаба и сказал добродушному пожилому украинцу Палянице — нашему повару:
— Давай винтовку, нападение на «Дуб».
Взял, помчался.

«Дуб» — было боевое охранение. Утром я узнал: несколько немецких разведчиков подползли к нашей траншее, но были замечены. Сержант отбил нападение гранатами.
— Одной рукой бросал гранаты, — рассказывают про него, — другой бил по головам курсаков. Уткнулись в землю, не хотели выходить.
А не будь этого сержанта?.. Снова убеждаюсь, как легко немцам прорвать нашу оборону.

Нападение отбили. Пострадал пулеметчик — ранен в руку.
Несколько дней прожили мы в 1-м батальоне. Командир — капитан Зорин. Здоровый мужик, короткий вздернутый нос, глаза тупые и шалые. Полуграмотный. По его словам, до войны был директором швейной фабрики в Смоленске. Другие говорят — шофером. Последнее более вероятно. Маленький Чапаев, взявший от Чапаева все отрицательное. Человек храбрый, но храбрость дурацкая. Под Урдомом положил почти весь свой батальон. На своего заместителя по политчасти, который сказал ему, что командир должен руководить боем, а не лезть вперед, донес, что тот трус. Собственноручно избивает в кровь и расстреливает красноармейцев. Хотели отдать его под суд, но, к сожалению, не сделали этого.

Новый, назначенный при мне начальник штаба — темноглазый старший лейтенант, совсем мальчишка, не по годам только, а по всему внутреннему складу.
Не завидую я бедным курсакам.

Дивизия стояла за Молвотицами, на месте ушедших отсюда 166-й и 241-й. Нашей штаб-квартирой мы с Рокотянским избрали знакомое, полуразрушенное сейчас Б. Заселье. Но какой дом выбрать? Сначала решили было обосноваться в клубе, переночевали вместе с дивизионными музыкантами; однако, когда вернулись назад, клуб оказался переполненным всяким народом. Пришлось искать другое пристанище. Таким оказалась крайняя избенка, где я раньше останавливался с Москвитиным. Там и сейчас жили двое патрульных — военная власть и гарнизон Заселья, — пожилые добродушные «славяне», — но эти патрульные были уже новые. Документов наших они не проверили. Приняли радушно. Стряпали для нас и охотно делились мороженой картошкой. Понятно, и мы в долгу не оставались. Я в таких случаях щепетилен.

Мое возвращение на КП дивизии немцы приветствовали артиллерийским салютом. Только что, усталые, доплелись мы до леса и вошли в переполненный народом блиндаж, как рядом стали ложиться снаряды.

Немцы обстреливали КП из дальнобойных пушек. Нащупали! Этого раньше никогда не было. Вот он, результат похищения майора с секретными документами! Рокотянский присел на корточки под стеной. Я не двигался, сидел по-прежнему.
— Отойдите от окошка, — посоветовали мне.

Неприятные это минуты, нужно признаться. Короткий воющий свист, затем оглушительный, прокатывающийся по лесу треск. Ждешь: следующий снаряд ударит именно сюда. Зато, какое облегчение, когда разрывы начинают удаляться — немцы перенесли прицел. А каково бойцам, лежащим в цепи на открытом поле, по которым бьют такие снаряды?

Фашисты дали 10–12 выстрелов, и обстрел прекратился. Несколько снарядов не разорвалось — только земля вздрагивала. Вошел боец.
— Лошадь убило.
Это и были все потери.

Лошадь с вырванным животом лежала метрах в тридцати от блиндажа. Ее прирезали. После наши хозяева-«славяне» варили у себя в избе конину. Предложили и нам, но мы отказались.
В Заселье я встретил Фрадкина и работников из 7-го отдела. Около клуба стояла их звукоустановка — зеленый шестиколесный автобус с двумя рупорами на крыше. Фрадкин приехал давать «концерт». Тяжелая и опасная работа. Как правило, немцы выслушивают радиопередачу спокойно, но затем начинают неистово обстреливать. Как я узнал впоследствии, после этой передачи они выпустили до сотни тяжелых снарядов. Однако накрыть звукоустановку им ни разу еще не удалось.

Фрадкин сообщил, что Галя вместе с Зингерманом уехала на несколько дней в Москву. Девушка добилась все-таки своего.

Несколько дней прожили в Заселье, посещая КП дивизии — главным образом, чтобы узнать, какие города еще взяты, и получить продукты в АХЧ. Я дал по телеграфу Губареву пять, шесть заметок, конечно не считая материала, собранного по заказным темам. Странная и своеобразная, если посмотреть со стороны, это была жизнь. Маленькая, бедная избенка, одно окно забито досками, другое — сплошь из осколков — пропускает мутный свет. В углу покосившийся двойной образ. Половицы ходят под ногой точно клавиши. Печь растрескалась — когда топят ее, дым ест глаза. Вечером «славянин» маскирует единственное окно немецкой плащ-палаткой и зажигает тусклую коптилку. От копоти и дыма в комнате густая мгла.
Спишь на русской печке, постелив овчинный полушубок. Десять дней я не раздевался. За окном завывает февральская вьюга. Ветер насквозь продувает старую, щелястую избу — сколько ни топи, холод собачий. Скука, тоска.

От нечего делать, зайдешь в клуб. Там репетиция. Агитбригада разучивает песни, с которыми будут выступать. Мужской или женский голос без конца под баян твердит одну и ту же музыкальную фразу. Из-за стены — в соседнем помещении находится музвзвод — доносится валторна или тромбон.

В двухэтажном бревенчатом доме, одном из немногих уцелевших, расположилось оставшееся от ушедшей 241-й дивизии хозяйственное подразделение. Сидели, ждали, когда за ними приедут. Раза два мы там побывали. Рокотянского привлекали девчата-прачки. Их там было пятеро, почти все из Демянска. Жили с бойцами в общей большой комнате на втором этаже. Спали на общих нарах. Не через одни мужские руки пройдут эти девчата. Принимали нас радушно. На фронте бойцы всегда рады свежему, запросто зашедшему к ним человеку, в особенности, если этот человек старший командир. Засыпали нас вопросами о событиях на фронте. Жарко топилась печь, сделанная из железной бочки из-под горючего, на столе тускло мерцала коптилка. Мы сидели у огня и беседовали. Хозяйственники — первые политики. Оно понятно — газеты первым делом попадают к ним. До тех, кто в траншеях, большей частью не доходят.

В следующий наш приход были устроены танцы. Появился баян. Девушки сначала жеманились, потом выскочила самая бойкая, маленькая, в черном свитере, пошла по кругу, топоча валенками и пронзительно выкрикивая частушки. За ней и другие. Мне понравилась двадцатилетняя синеглазая Женя, самая, несмотря на миловидность, кажется, скромная изо всех. Очень долго не хотела танцевать.
— Да у меня не выйдет.

Потом разохотилась, стала танцевать с подругой. Плясал и Рокотянский, подцепив одну из девушек.

История Жени. Из Демянска, отца нет, мать осталась у немцев. Жили в колхозе. Работает прачкой, в надежде на то, что вот-вот освободят Демянск и она вернется к матери.

— Так всю войну и простираю, — сказала девушка с грустью в голосе. Я посоветовал ей бросить это занятие, поступив в госпиталь, учиться, стать сестрой или фельдшером. Вероятно, впервые так с ней говорили.
Здесь мы получили чистое белье в обмен на свое грязное. «Славяне» организовали баню — мы неплохо помылись. Сложная банная проблема была разрешена. И вовремя — осматривая сорочку, я нашел двух «автоматчиков» явно инородного происхождения.

На наш «корреспондентский пункт», стоявший у дороги, на краю деревни, то и дело заглядывал прохожий и проезжий люд. Погреться, а то и переночевать. Две ночи провели с нами двое лейтенантов. Только что окончили Лепельскую военно-пехотную школу и впервые на этом фронте. Серьезные, подтянутее ребята.

— Самое страшное — это как я буду вести людей в бой, — несколько раз бросил один из них. Эти — не чета Зорину. Командиры совсем другой складки.

С ними едва не сыграли скверную штуку. Командир их подразделения пустил лейтенантов не только без провожатого, но и дал неправильный маршрут, и в довершение всего указал деревню, давным-давно занятую немцами. Если бы не случайный прохожий, встретившийся им у самого переднего края, лейтенанты, совершенно безоружные, сами бы явились к немцам.

Возмутительная русская беспечность и безответственность. Один из этих славных ребят — фамилия его Овчинников, в прошлом он директор средней школы, туляк — скромно сказал, что на фронте впервые. Однако, оказалось, этот скромник долгое время работал диверсантом в немецком тылу, в брянских лесах. Рассказывал нам массу интересного о своей работе, о технике взрывов железнодорожных путей, о немцах, среди которых жил, ежеминутно рискуя жизнью. Книгу можно писать о таком человеке. Прощаясь, я дал ему свой адрес и просил держать со мной связь. Думаю, что это останется гласом вопиющего в пустыне.

Потом заночевал у нас боец, потерявший свою часть. Курносый, сиволапый. Из Кировской (Вятской) области. Неграмотен. Кто такой Сталин, чего хочет Гитлер — не мог нам ответить. О событиях под Сталинградом ничего не знает. Рокотянский — наивная душа и человек глубоко штатский — был поражен, что у нас есть еще такие бойцы, и негодовал по поводу плохой политработы в этом подразделении. Мне этот славянин показался подозрительным и я спросил у него документы. Их не оказалось — сдал, по его словам, старшине. Какой полк? Славянин не знал. Он не знал ни своей части, ни фамилии ротного командира, ни пункта, куда они направлялись, ни знаков различий. Глухая деревня! В лучшем случае это был дезертир.
Тогда я приказал одному из патрульных отвести его в соседнее Пупово, километра за три, и сдать коменданту. Подозрительного парня повели.

Прошел час, другой, третий — патрульный не возвращался. Стало смеркаться — то же самое. Мы забеспокоились. По времени наш хозяин давно уже должен был, сдав арестованного, вернуться домой. Кто знает, может быть, по дороге этот подозрительный малый хватил его прикладом своей винтовки и скрылся? Сильно волновался и товарищ патрульного.

Вечером мы пошли в музвзвод и я, вызвав начальника, распорядился, чтобы тот немедленно послал двух бойцов в Пупово — проверить у коменданта, приводили к нему арестованного или нет. Мой музыкант нехотя, со всякими оговорками, наконец выполнил приказание.
Часа через два мы узнали, что все обстоит благополучно. Патрульный жив и невредим — просто задержался в Пупове. Арестованный, действительно, потерял свою часть, и она, как раз, остановилась в этой деревне. Комендант просил передать нам благодарность за заботу о его бойце. Мы вздохнули с облегченьем.

На обратном пути видели много войск. По шоссе, ведущему за Молвотицы, в район действий 1-ой Ударной, непрерывно везли орудия разных калибров, то в конной упряжи, то прицепленные к американским шестиколесным автофургонам. Грузовики с пехотой и с минометчиками, санные обозы, броневики, даже танки. Мы с Рокотянским радостно переглядывались: наступление все же готовится. Впервые увидели двух командиров с погонами.
Часть была, видно, совсем новая. Большинство — молодежь. Никакой воинской выправки. Никто за все время этого пути не приветствовал нас. Двух-трех бойцов, проходивших мимо, засунув руки в карманы, мы остановили и сделали замечание.

Большую часть пути, от Молвотиц до села Рвеницы, удалось сделать на машине. В Рвеницах слезли, пошли пешком. Погода омерзительная: ветер, талый снег, то дождь, то колючая снежная крупа. На дороге лужи. Валенки у нас промокли насквозь.
Зайдя в Игнашовке в 7-й отдел, узнали от успевшего уже вернуться Фрадкина важные новости. Армия наша готовится к наступлению, но только с другого участка. Будет драться совместно с 1-ой Ударной. Туда, за Демянск, уже выехали командующий, почти весь политотдел, хозяйственники. Редакция тоже было собиралась выехать, уже погрузились на машины, но после решение это было отменено. Пока по-старому в Баталовщине. На нашем фронте три маршала: Тимошенко, Жуков и Воронов.
Ничего мы этого не знали, сидя в Заселье.

Как обычно, в редакции меня ждали неприятности. Во-первых, уехавший в Москву Зингерман «забыл» взять приготовленную для него посылку. Когда-то сумею я теперь подбросить старикам продовольствие!

Во-вторых, мне и Рокотянскому вручили приказ с выговором от Карлова, за отрыв от редакции, за неповоротливость и за отсутствие информации о захвате «языка». Справедливым в этих обвинениях было лишь то, что мы, действительно, не держали с редакцией телефонной связи. Что же касается языка (событие!), то вина падает не столько на нас, сколько на тупоголовых дивизионных политотдельцев, даже и не подумавших нас об этом информировать!
А в общем, если бы только знал наш «военачальник» (у нас его так называют все — и не без иронии), как я равнодушен и к его милости, и к его гневу, и как смешны мне эти выговоры! Куда более волновала меня боязнь, что в связи с переменой дислокации госпиталь Милославского тоже снимется с места, что редакции придется уехать отсюда за сотню километров и что, в связи со всем этим, путь Берты, готовой вот-вот приехать, становится еще более длинным и сложным. Как-то она будет теперь добираться? Губарев встретил меня с лисьей приветливостью. Конечно, выговор в значительной степени дело его рук.

Снова, после очень долгого перерыва, в небе появились немецкие самолеты. Враг чует недоброе и нервничает. Будучи в 74-м полку, ночью я слышал бомбежку — бомбы три сбросил немец где-то поблизости. Бомбил дороги.

Игнашовка и Баталовщина были обстреляны с воздуха из пулемета.
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Сергей Вершинин
Новичок


Зарегистрирован: 04.03.2016
Сообщения: 25
Откуда: Москва

СообщениеДобавлено: Пт Мар 17, 2017 4:23 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

4 марта 1943

Умер папа. Он не пережил войны и не дождался полной победы. Сбылись мои опасения. Точечное кровоизлияние в мозг, артериосклероз. Умер тихо, по-видимому, во время сна, в 5 ч. утра. Я перечитываю последнее его письмо. Сколько нежности и благодарности ко мне! Он утешал меня по поводу моих литературных неудач. Он верил непоколебимо в мое литературное будущее. Не дождался.

Страшный, проклятый закон природы — смерть. Сердце человеческое никак не может примириться с уходом из жизни самых родных, самых близких существ. Нет больше доброго, ласкового, любящего моего папы. Последний раз я его видел ночью, на перроне вокзала — он провожал меня. Мог ли я предполагать, что вижу его в последний раз, что жить осталось ему только три месяца?

Это был вечный труженик, человек кристальной честности, исключительного благородства, неисправимый оптимист. «А, может, это и к лучшему», — говорил он всегда, даже в самую тяжелую минуту.
Ровно три года назад мы хоронили бабусю. Был лютый мороз, сквозь березы кладбища желтел ледяной закат. Стоя у свежей могилы, отец сказал задумчиво и печально:
— Чья теперь очередь?
Не забыть мне этих слов.

Уходят мои дорогие старички. Нет больше бабуси. Нет теперь папы. Одна бедняжка мама осталась. Каково сейчас ей?
О смерти отца сообщил Витя. Он настоял на том, чтобы из Свердловска его перевели в Москву. Цель его была реальная помощь родителям.
«Прибывши в Москву», — пишет он, — и с радостным волненьем открывая дверь родительского дома, …я увидел дорогого отца — на столе, а рядом с ним убитую горем маму…».
Папа скончался 17-го февраля.

Счастье, что именно в этот трагический момент на помощь к маме подоспел Витя. Иначе я бы места себе отныне не находил от тоски и беспокойства за мать.

Это было первое письмо от брата за все время войны и первое же после долгого молчания моих стариков. Впервые так откровенно, по-родному, так тепло писал мне Витя — необычайно замкнутый и скрытный обычно человек.

В юности я не ладил с отцом. Одной из основных причин этого была разница в наших политических убеждениях. С годами становишься объективнее и даешь более трезвую оценку людям. Только в зрелом возрасте я по-настоящему оценил отца и понял, какой это замечательный, редкий человек. Кстати, война окончательно примирила его с существующим положением и сделала поклонником Сталина.

А как он жил моими интересами, как гордился успехами своего сына! Как втайне мучило его мое заикание. Он верил, что с годами оно пройдет.

С каким живым интересом следил за всеми перипетиями рождения «Снегов Финляндии». Как гордился премьерой (серой и незаметной премьерой, к слову сказать). С какой гордостью в первый мой приезд с фронта сказал, видя на мне шпалы:
— Капитан!

Никогда я не забуду своего дорого отца. Пусть порукой этому будут слезы, залившие стол в блиндаже, где я сейчас пишу эти строки.
Трудно писать в данную минуту о чем-нибудь ином, кроме того, что неотвязно стоит в голове. Но записать нужно, иначе забуду много важного.

Несколько дней назад вернулся с передовой.
Наступление в разгаре. Мы на новом месте. Демянск в наших руках. Но эта победа — условная победа. По существу, немцы сами очистили весь демянский плацдарм, опасаясь повторение Сталинградского разгрома и стремясь увести 16-ю армию за Ловать. Что им и удалось. Попытки нашей 53-й, 1-й Ударной, 34-й и, кажется, 11-й армий перерезать проклятую горловину и полностью окрутить немцев привели лишь к тому, что нам, ценой величайших потерь, удалось взять несколько совершенно сожженных деревушек. Основные силы немцы успели увести.

КП армии перебралось ближе к месту боев. Редакция послала меня туда. Предстояло сделать путь свыше ста километров. Мне повезло. До Игнашовки подбросила редакционная машина, а там, прождав час около будки регулировщика, я уселся на машину, везущую снаряды, и доехал почти до самого места. На дорогах масса войск, артиллерии, танки. Все двигалось на фронт. Шофер, нескладный парень, заехал в сугроб и завяз. Это было в Молвотицах. Я обратился за помощью к танкистам — с горы, от разрушенной церкви, спускалась как раз колонна тяжелых танков. К нам задним ходом подошел танк, взял на буксир и мгновенно вытащил машину на дорогу.
КП расположилось в глубоком овраге, на дне которого подо льдом протекала Средняя Робья. Землянки, домишки, палатки. Знакомые лица. Жуткий жилищный кризис — негде ночевать. Корреспондент «За родину» Златопольский, приехавшие кинооператоры. Говорят, тут же Кулик, экс-маршал. Генералов вообще много. Я, как и другие мои товарищи, поступил в распоряжение Прокофьева, начальника корпункта.

Москвитин, похудевший и почерневший, ходил героем. Командование танкового полка, где он был, представило его к награде за участие в танковой атаке. Участие заключалось в следующем: Москвитин вскочил в сани, привязанные к танку, идущему в последних рядах, доехал до деревни Извоз, уже занятой нами, там соскочил и стал бродить по немецким блиндажам. Захватил кофе, лимоны, эрзац-бритву, еще какие-то трофеи. Танки, тем временем, прошли дальше — там попали под артиллерийский огонь. Сидя в траншее Москвитин переждал обстрел, затем двинулся назад и сообщил командованию о положении. Вот и все. Он сам с подкупающей искренностью рассказывал нам обо всем.
— Чтобы я еще раз пошел в атаку? Нет, хватит.

Смесь авантюризма и расчета. Но, тем не менее, на груди у него блестит медаль «За отвагу». Хотели было представить даже к «Красной звезде», но армия не дала. На глазах Москвитина один за другим загорались подбитые немецкими снарядами танки. Очень много выведено из строя.

Свыше шестидесяти пленных взято. То-то работы 7-му отделу! Я присутствовал на допросе, который вел Фрадкин. Мы сидели в палатке, обогреваемой немецкой печкой, на КП. Немец в зеленой блузе с напуском, в штанах, спущенных на валенки, шапки нет, вокруг головы намотан зеленый шарф. Рыжеватая бородка, лицо открытое. Ничего специфически «фрицевского». Жил в Силезии, знает немного русский и польский. В прошлом продавец магазина. Сначала назвался беспартийным, потом сам сказал, что член национал-социалистской партии. Вынужден был, дескать, вступить в нее. Как сдался в плен? Очень просто!

— Подошел русский танк. Высунулся из люка танкист, машет рукой и кричит: «Давай, давай». Я бросил винтовку и пошел. Иначе он бы меня застрелил.

Действительно, танкисты несколько человек взяли в плен таким несложным способом.

Интереснее был другой пленный, вернее перебежчик, но на допросе присутствовать не удалось. Он австриец, коммунист. Принес письмо секретаря комсомольской организации к Дмитрову. Таких перебежчиков было двое. По распоряжению Горохова для них соорудили отдельную землянку. Ровно через час после моего прибытия на КП явился сюда Карлов. Краткое совещание. Военачальник похвалил Прокофьева за работу, выразил свое недовольство Пантелеевым, даже приказал ему вернуться назад в редакцию, а мне поручил дать серию очерков о героях.
Прокофьев направил меня в только что прибывшую нашу армию, 32-ю бригаду. Она была на Волховском фронте, дралась под Синявиным.

Большего хаоса и беспорядка, чем в этой бригаде, я не видел. Тылы остались далеко позади, не было боеприпасов и продовольствия, а командование армии требовало немедленно вступить в бой. Все же на день отложили наступление. Тем временем подтащили боеприпасы. Новое горе: никак не могли наладить связь. Бились с этим почти сутки. Комбриг, подполковник Сухоребров, принявший, к слову сказать, меня очень приветливо, ходил мрачный, нервничал, волновался. Командарм крепко распек его, пригрозил даже расстрелом. Все здесь не клеилось и не ладилось. Придали бригаде танки — они сбились с маршрута, стали беспорядочно крутиться и фактически ничего не сделали. Подразделение бригады на поле боя смешались с боевыми отрядами соседней 380-й дивизии, нарушили систему и порядок, все спутали.
Бойцы по два, по три дня не получали горячей пищи.

Уже возвращаясь назад на КП, я встретил на лесной дороге прокурора этой бригады. Трясясь от негодования, он рассказывал о безобразиях в их медсанбате. На поле боя не было видно санитаров, раненые по многу часов валялись, истекая кровью. Прокурор грозился отдать под суд начсандива. Ленинградский писатель Уксусов, с которым я познакомился здесь, рассказывал, что привезенным тяжелораненым целую ночь не оказывали медпомощи. Мы сидели с ним в палатке, среди раненых — они лежали на земляных нарах, как были, в валенках, шинелях, ушанках. Уксусов, симпатичный человек, служит в бригаде простым бойцом и специально пишет историю части. Не завидую я своему собрату.

Питался я эти дни кое-как. Сухоребров, угостивший меня в первый вечер салом, селедкой и стаканчиком водки, сразу же забыл о моем существовании. Конечно, человеку было не до того. Я болтался, как неприкаянный, с чувством своей ненужности. Никто из политсостава не обращал на меня внимание. Две ночи я провел в шалаше, где жили бойцы комендантского взвода. Спал на снегу, у костра. Ничего, спать можно, только ноги стынут, даже в валенках! Во время сна сжег рукавицу, которой прикрывал от жара лицо. Рукавицы принадлежали Рокотянскому. Отсюда перебросили меня в 380-ю дивизию, тоже впервые влившуюся в нашу армию.

Предварительно, вернувшись на КП, побывал на совещании политработников! С докладом о задачах пропагандистов выступил приехавший из фронта Кульбакин. Со мной встретился приветливо. Относительно книжки сказал, что она до сих пор находится в ГлавПУРККа, который ее маринует, несмотря на запросы ПУ. Снова похвалил мои очерки. Пригласили меня на совещание.
Совещание происходило в столовой. Председательствовал Шмелев. Потом приехал Горохов.

Характер пропаганды и агитации в данный момент: воспитание воинственности, борьба со всякими «лирическими настроениями», внедрение уверенности в том, что мы справимся с немцами и без второго фронта. Последнее показательно.

Крепко досталось на совещании злополучной 32-й бригаде. Представитель ее, подполковник Гельфанд, начальник политотдела, сухой, надменный, присутствовал тут же. Кажется, сейчас его сняли с работы.

380-я дралась под Ржевом. Вся из алтайцев. Сейчас, конечно, на 80 процентов обновлена. О ней писал Эренбург, чем здесь очень гордятся. Удивительно, до чего отличаются иные «хозяйства» одно от другого. По сравнению с 32-й, я попал в иной мир. И здесь были горячие, трудные дни, и здесь люди ходили с воспаленными лицами и красными от бессонницы глазами, но, в то же время не было и намека на ту панику и расхлябанность, что я видел в 32-й бригаде. Во всем чувствовалось организованность, налаженность, все делалось как-то само собой, без криков, беготни, истерики. А положение было нелегкое. Зам. командира политчасти полковник Кокорин, когда я сказал, что намерен отправиться в батальоны — буркнул угрюмо:
— Нет батальонов. Никого не осталось.

Действительно, от полков оставались десятки штыков. И с такими силами приходилось штурмовать укрепленные рубежи. Потери, потери без конца… Если такой ценой достаются нам победы и на других фронтах — надолго ли хватит резервов?

Кокорин — в пенсне, с тяжелыми крупными чертами лица — сидел красный, расстроенный. Меня, тем не менее, принял радушно. Сказался культурный человек, знающий цену печатному слову. Да и весь руководящий состав части произвел впечатление культурных и приятных людей.

Определили меня в блиндаж начальника политотдела подполковника Гликина. В углу стоял кумачовый флаг. С такими флагами лучшие бойцы шли в атаку. Первые дни столовался вместе с Гликиным и руководящим комсоставом, лакомясь блинчиками и пирожками, затем сам, по своей инициативе перешел на более скромный общекомандирский стол. Оперативную информацию передавал Прокофьеву по телефону, который стоял тут же. Дозвониться было мучением.

Хорошее впечатление произвел на меня и командир дивизии полк. Смирнов — выдержанный, спокойный, любезный. Хоть с трудом, но дивизия выполнила поставленную задачу: заняли деревни Залучье, Пустошка, Шумилкина и после ожесточенного боя — Великое Село, выйдя на магистраль. Лицо Кокорина прояснилось.

Нет ничего труднее в работе армейского журналиста, как добывать материал во время наступления. Все движется, все ежечасно меняет свои места. Люди, с которыми нужно побеседовать, находятся под огнем, ведут бой. Если ты даже и доберешься до них, тебя попросту «обложат», и будут правы: не путайся под ногами, когда идет тяжелая, трудная, кровавая работа. Вообще, в полках от тебя в этот момент отмахиваются.

Я был на КП двух полков в момент боя. Люди сидели в дырявых палатка, в шалашиках, скудно обогревались железными печурками, и напряженно прислушивались к сообщениям полевого телефона. Мутные, воспаленные глаза, нервы, натянутые до предела. Вблизи с завыванием и треском падали мины. Немцы били трехслойным огнем: обстреливали из минометов наступающие подразделения и КП полков, а дальнобойной артиллерией накрывали дорогу. Только что я прошел по ней.

Стояла оттепель, пахло весной. Сильный, совсем мартовский ветер. На дорогах выступила вода. Я делал по десять, пятнадцать, если не больше, километров в день, шлепая в валенках по лужам. Навсегда останется у меня это ощущение ходьбы в отяжелевших, насквозь мокрых валенках. Сапоги мои остались за сто километров в Баталовщине, к тому же — в сапожной мастерской.

Покидая дивизию, я попросил снабдить меня взамен валенок сапогами. Сирнов и Кокорин тотчас же позвонили на ДОП. По дороге на КП армии я туда заглянул. Начальник ДОП’а капитан Масловский оказался сверх-предупредительным. Меня угостили вкусным завтраком с водкой, я получил на дорогу пачку табаку, банку консервов, начатую пачку хороших «Дели», а самое главное — желанные сапоги. К счастью, нашлись на мою ногу — поношенные, кирзовые, но крепкие. Я надел их и почувствовал себя счастливым человеком. Взамен промокших рваных портянок я получил новые. Мало того, Масловский дал свою легковую машину, на ней я и добрался до армии, находящейся километрах в восьми отсюда.

Как на грех, по дороге меня встретила наша редакционная автоколонна, переезжавшая на новое место. Я ее даже не заметил, зато меня заметили. Фибих на легковой машине! Это произвело фурор. Карлов потом не мог мне этого простить и раза два, как бы невзначай, упомянул о легковой машине.

— Вы думаете, — сказал я, — что мне приходится разъезжать по фронту только на легковых машинах? Гораздо больше я хожу пешком по грязи, в валенках.

Я был в Пустошках, отбитых у немцев. Местность здесь плоская, ровная — сплошные болота. И помина нет о валдайских горах и оврагах. Вот передний край немецкой обороны: снежный вал, протянувшийся вдоль опушки соснового бора, впереди несколько рядов проволочных заграждений. Я представлял себе неприятельскую оборону чем-то вроде линии Маннергейма. На самом деле все было гораздо проще и скромнее. Все держалось лишь на системе огня.

Пересекая вал, в лес уходит грязный разъезженный большак. По нему тянутся вереницы с ящиками снарядов, железными печурками, станковыми пулеметами, автомашины с прицепленными пушками, упряжки с собаками-санитарами, везущими лодки-волокуши. Идут бойцы, здоровые и раненые, одетые кое-как. Грязные, оборванные, лица, как у трубочистов, вид вахлацкий. Погоны, как и следовало ожидать, ничего не переменили. «Святая серая скотинка», — как говорил генерал Драгомиров, мученица и страстотерпица, сиволапая, немытая наша пехота, героическое пушечное мясо. То и дело пятна крови на грязном снегу. Густо полита кровью эта отвоеванная земля. Доносятся раскаты артиллерии, грохот отдаленной бомбежки. Собаки-санитары жмутся, в глазах тоска. Проносятся по небу наши «лаги» и «миги». Лица бойцов светлеют:
— Наши. Сейчас дадут «им» жизни.

Авиация наша на сей раз работает энергично и неплохо.
Я хотел попасть в Годилово, занятое соседней 241-й дивизией, но сбился с пути, попал в какие-то, чуть прикрытые снегом болота, повернул назад и только случайно вышел на дорогу, ведущую в Пустошки. Грустный вид у этой опустошенной, такой ценой доставшейся нам земли. Черный от разрывов мин снег, залитые водой воронки, глинистые рвы, обожженные деревья, трупы. Я насчитал тринадцать — и все наши. Валяются, бедняги, ждут, пока их стащат в яму и закопают. Желтые и зеленые голые ступни — проходящий «славянин» стащил валенки.

От Пустошки остались только горелые деревья да десяток немецких землянок. Вот и все. Таково большинство захваченных нами населенных пунктов. «Населенные пункты» — горькая ирония!

В немецких блиндажах уже разместилась какая-то чужая часть. Перед ними валяются темная каски с фашистским орлом сбоку, зеленые шинели и пилотки, противогазы, пакетики с порошком против вшей, что-то кровавое — не то бинты, не то клочья мяса. Где же трупы немцев? Артиллерист у орудия, прикрытого сверху сеткой, равнодушно кивает в сторону:
— Вон валяется один, сволочь.

У воронки, среди комьев глины, лежит навзничь молодой немец в маскировочном белом костюме. Говорят, в Пустошках восемь убитых немцев. Я видел одного. Сравниваешь невольно: 13 и 1… Говорят, немцы увозят своих убитых. Если так, то откуда же такая точность в подсчете вражеских потерь, какую дают нам сводки Совинформбюро?.. Кажется, Бисмарк сказал: «Нигде так не врут, как на охоте и во время войны».
И все же настроение хорошее.

На обратном пути попался мне раненый, идущий в тыл. Локоть перебит осколком, забинтован. Боец шел и покуривал. Разговорились.
— Бежит немец. Дуром бежит. Сапоги бросает, чешет босиком… Лев Толстой правильно отметил, что раненый солдат обычно видит все в мрачном свете. «Наших бьют, положили тыщи, все пропало». Тем характернее слова моего попутчика.

Итак, Демянский плацдарм очищен. Победа? Как будто. И все-таки ни у кого нет ощущения настоящей полноценной победы.
Бахшиев, впервые видящий настоящие бои, ходит подавленный потерями.

Живем в лесу, в блиндажах, оставшихся от какого-то медсанбата. Блиндажи приличные. Питаемся сухарями и ячменной кашей. Для меня места не оказалось, две ночи я провел в землянке, которая не отапливалась. Товарищи мои, деликатно выставив меня из помещения, которое заняли, не позаботились о том, как и где я устроился. Не интересовался этим и Губарев. Наконец, вмешались Смирнов и Цитрон, сделали перегруппировку, и я сейчас в общем блиндаже, на месте Адульского. Здесь хоть тепло. Есть стол и светильник, устроенный из гильзы снаряда — можно работать.

Вероятно, на днях переедем на новое место. Мирный баталовский период кончился.
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Показать сообщения:   
Начать новую тему   Ответить на тему    Список форумов Маревский район Новгородской области -> ИСТОРИЯ МАРЁВСКОГО РАЙОНА Часовой пояс: GMT + 3
Страница 1 из 1

 
Перейти:  
Вы не можете начинать темы
Вы не можете отвечать на сообщения
Вы не можете редактировать свои сообщения
Вы не можете удалять свои сообщения
Вы не можете голосовать в опросах
Вы не можете добавлять приложения в этом форуме
Вы не можете скачивать файлы в этом форуме


Powered by phpBB © 2001, 2005 phpBB Group
Русская поддержка phpBB
Хостинг: ForumCity Создать форум